Иезуитство восточного обряда

Существует ли, «благая хитрость»? Или, другими словами, может ли изворотливость и корыстное притворство быть добродетелью? – Конечно. Например, в нравах у цыган и вообще в понятиях язычников обвести кого-нибудь вокруг пальца, оставить ближнего с носом – это дело святое. У греков был даже специальный божок в пантеоне, заведовавший искусством хитрости, – бес Гермес. Если «все боги народов – идолы» (Пс 95:5), и «язычники приносят жертвы бесам, а не Богу» (1Кор 10:20), то и их добродетели – это «блестящие пороки» (блж. Августин. О Граде Божием. XIX, 25). Поэтому, когда некоторые церковные авторы пытаются сублимировать хитрость и внести ее в перечень уже христианских добродетелей с помощью диалектической логики, членам Церкви совсем не обязательно идти у них на поводу и покорно со всем соглашаться. Как сказано в одной хорошей пьесе: «— И не надо делать из этого трагедии. В конце концов, Галилей-то у нас тоже отрекался. — Поэтому я всегда больше любил Джордано Бруно». Т.е. если даже в Писании мы видим примеры того, как ветхозаветные праведники или сами апостолы хитрили по своему «ветхому человеку» (Рим 6:6), это вовсе не означает, что хитрить само по себе хорошо, только, дескать, нужно делать это с добрыми намерениями и с пользой для общего дела. Прецеденты библейской хитрости не делают ее признаком праведности или чертой благонравия. На войне или, скажем, в бизнесе, конечно, все средства хороши, но ведь это же не означает, что и в духовной жизни – тоже. А значит, истолкование хитрости как действия, совершенного в состоянии крайней необходимости и поэтому законного, а то и вовсе как благочестия в отдельных случаях — это не более чем подмена понятий и оправдание порока. Даже если так делал сам святитель Иоанн Златоуст.

«Хитрость благовременная и сделанная с добрым намерением приносит такую пользу, что многие часто подвергались наказанию за то, что не воспользовались ею... И не на войне только, но и в мирное время можно находить великую и необходимую пользу от хитрости, и не только в делах общественных, но и в домашних, у мужа в отношении к жене и у жены к мужу, у отца к сыну и у друга к другу и даже у детей к отцу. Так дочь Саула не могла бы иначе исхитить мужа своего из рук Саула, если бы не употребила хитрости в отношении к отцу, и брат ее (Ионафан), желая спасенного ею спасти от новой опасности, воспользовался тем же самым средством, каким и жена (Давидова) (1Цар.19:1-20)»  (свт. Иоанн Златоуст. О священстве. Слово 1-е / Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского, в русском переводе. Т. 1-12. СПб., С.-Петерб. духов. акад., 1895-1906. Т. 1. С. 402).

Как ни крути, эта святоотеческая «хитрость с добрым намерением» очень напоминает одноименную категорию иезуитской схоластики. «…добрый патер <…> начал говорить мне о правилах своих казуистов <…> в следующих выражениях:

– Знайте же, что этим чудесным средством является наш великий метод направлять намерение; значение его так велико в нашей морали, что я осмелился бы почти сравнить его с учением о вероятности. Вы уже видели мимоходом несколько примеров его в некоторых из указанных мною правил. Так, когда я давал вам понять, каким образом возможно слугам с чистой совестью исполнять некоторые прискорбные поручения [господ], не обратили ли вы внимания на то, что это было возможно лишь благодаря тому, что намерение их было отклонено от того зла, посредниками которого они являлись, и было обращено лишь на выгоду, которая для них получалась отсюда. Это и значит направлять намерение» (Паскаль Б. Письма к провинциалу. Письмо седьмое. Цит. изд. С.140-141).

«— Посредством тех удивительных утонченностей, — сказал он, — которые свойственны нашему Обществу и которые наши отцы во Фландрии называют “благочестивыми и святыми хитростями” и “святою и благочестивою уловкой”. Посредством этих уловок “грехи искупаются ныне с большей радостью и рвением, чем прежде они совершались, так что многие лица столь же быстро смывают свои пятна, сколь и приобретают их”, как сказано в том же месте [“Изображение нашего века”. Кн. 3, речь 1, стр. 401; кн. 1, гл. 2; кн. 3, гл. 8]» (Паскаль Б. Письма к провинциалу. Письмо десятое. Цит. изд. С.200).

Но нас, как всегда, интересуют исторические предпосылки. Т.е. те скрытые причины в ментальности апологетов духовно-нравственных фальсификаций такого рода, которые их детерминируют.

У иезуитских схоластов таковыми были ложные идеи оригенизма в области антропологии и сотериологии, которые однажды проникнув в корпоративное сознание ордена на уровне доктрины, сделали лукавство, что называется, «естественно присущим» его членам стилем мышления.

Тот же самый оригенизм имел большое влияние на становление всех восточных школ богословия, в том числе – антиохийской, к которой принадлежал архиепископ Константинопольский Иоанн. Что с большой долей вероятности объясняет такое точное совпадение иезуитской и антиохийской проповеди «благовременной хитрости» независимо друг от друга, казуистическую пропаганду «намерения, направленного» словно по спутниковому наведению небесных ангелов или логосов. Причем в том, и в другом случае это преподносилось как методическое пособие даже не для христиан, но в первую очередь для священства, т.е. в целях эффективного миссионерства и пастырства, как ловкий прием икономии, приспособленчества к греховной среде, в которой всякому иерею приходится работать.

«Велика сила такой хитрости, только бы она употреблялась не с злонамеренною целию; или лучше сказать, ее должно называть не хитростию, но некоторою предусмотрительностию, благоразумием и искусством, способствующим находить много выходов в безвыходных положениях и исправлять душевные недостатки... Не только врачующие тела, но и пекущиеся об исцелении душевных болезней, часто пользуются таким врачеством. <...> Обманщиком справедливо должен называться тот, кто пользуется этим средством злонамеренно, а не тот, кто поступает так с здравым смыслом. Часто нужно бывает употребить хитрость, чтобы достигнуть этим искусством величайшей пользы; а стремящийся по прямому пути нередко наносит великий вред тому, от кого не скрыл своего намерения» (свт. Иоанн Златоуст. О священстве. Слово 1-е. Цит. изд. С.404-405).

Конечно, искажение христианской нравственности у святого Иоанна было выражено не так сильно, как у казуистов основанного Игнатием Лойолой ордена, окончательно потерявших берега в церковном популизме. И, тем не менее, общие черты просматриваются достаточно отчетливо.

«…у иезуитов есть доводы для всех, и отвечают они так хорошо, смотря по тому, что от них требуется, поскольку, когда они находятся в странах, где учение о распятом Боге считается безумием, они упраздняют соблазн креста и проповедуют лишь Иисуса Христа прославленного, а не Его страдания. Так они это делали в Индии и Китае, где позволили христианам даже идолопоклонство при помощи следующей хитроумной выдумки: они научили их прятать под облачениями идолов образ Иисуса Христа, к которому они и должны были мысленно обращать свое публичное поклонение, приносимое ими идолу…» (Паскаль Б. Письма к провинциалу. Письмо пятое. Цит. изд. С.105-106).

Характерно, что псевдохристианская химера «благой хитрости», или (шире) «лжи во благо», не осталась незамеченной для зоркой богословской мысли блж. Августина, вставшего на путь очищения апостольского Христианства от веяний языческой мудрости. И ещё более характерно, что его оппонентами в этом вопросе оказались представители оригенической концепции синергии. Лежащий в ее основании принцип компромисса, или аристотелевская модель добродетели как «середины между двумя крайностями», делал «ложь во благо» как раз частным случаем такого «диалектически среднего». Августин же, как всегда, блестяще разобрался в этих хитросплетениях эллинистических мудрований церковных авторов: «Христианство учит, что всякая ложь грешна, хотя некоторые ее виды грешны в меньшей мере, чем другие» (Гудрич Р. «Солги мне»: прп. Иоанн Кассиан и блж. Августин о лжи / Маринованная теология). Аминь, аминь. То, что православные оригенисты (как предтечи иезуитов) приняли за добродетель (хитрость с пользой), было лишь грехом меньшей тяжести. И, как было сказано, причина этого искажения христианской нравственности заключалась именно в остаточном влиянии языческой философии на патристику 3-5 вв. «Трактаты Августина [“О лжи” (ок. 395); “Против лжи” (419)] были значительным отходом от взглядов ранних отцов Церкви: Климент Александрийский, Ориген, свт. Иларий Пиктавийский и свт. Иоанн Златоуст — все они писали о том, что ложь в определенных обстоятельствах допустима. Блж. Августин, опубликовав две книги на эту тему и вступив в открытый диспут с блж. Иеронимом по этому вопросу, сформулировал хорошо известную позицию меньшинства» (Гудрич Р. «Солги мне»: прп. Иоанн Кассиан и блж. Августин о лжи. Цит. изд.). 

Почему все представители оригенической традиции (даже ранний Иероним) ставили во главу угла мотивацию человека, а не сам поступок (в чем так преуспеют казуисты ордена Иисуса)? — Потому что они были больше гуманистами, чем христианами, и для них человек был «мерой всех вещей». Заповедь (не лжесвидетельствуй) в этой системе ценностей была вторична, а исполнитель заповеди (человек) первичен. Воля здесь была «сама себе законом», самовластно решая, что есть добро, а что зло. «Главное, чтобы человек был хороший», тогда ему и плохие поступки совершать дозволительно, потому что у него, как говорится, «Бог внутри». Поэтому диспут с этим оригеническим антропоцентризмом для Августина как бескомпромиссного теоцентриста и последовательного моноэнергиста в сотериологии был неизбежен. И церковные оригенисты, в свою очередь, тоже не могли пройти мимо христианских истин Августина, чтобы не вступить с ними в полемику с позиций своего волюнтаризма. «И тут появляется прп. Иоанн Кассиан. Вторая часть "Собе­седований" св. Кассиана (книги 11-17) была закончена около 427 г. Последняя книга этой части имеет заглавие "Об обещани­ях". <...> В середине книги обсуждение вышло на вопрос о лжи, и здесь св. Кассиан стал опровергать аргументы блж. Августина» (Гудрич Р. «Солги мне»: прп. Иоанн Кассиан и блж. Августин о лжи. Цит. изд.). Т.е., если предельно кратко, Августин учил, что лгать для христиан всегда грешно (в большей или меньшей степени), ибо ложь от лукавого. А церковные оригенисты ему возражали, что иногда сбрехнуть непредосудительно, а то и вовсе полезно, потому что на то они и оригенисты, чтобы толковать Писание криво. «Блж. Августин утверждал, что ложь — это грех безотносительно к внутренней мотивации» [ибо он думал, прежде всего, «о том, что Божие», а не «о том, что человеческое» (Мф 16:23)]. «Точка зрения св. Кассиана была более сложной. Бог не выносит простое, одно из двух вариантов, суждение — “черное” или “белое”, исходя из того, было ли утверждение правдивым или ложным. Важны два других обстоятельства: какой была мотивация лжеца и произо­шло ли нечто благое из-за лжи?» (Гудрич Р. «Солги мне»: прп. Иоанн Кассиан и блж. Августин о лжи. Цит. изд.). Тем самым, заповедь Христа «да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5:37), пускалась Кассианом побоку, потому что именно это «сверх того от лукавого» и становилось предметом его апологии.

Нарушение заповеди остается нарушением заповеди независимо от того, с какой целью это совершается. Та практическая польза, которая в результате достигается (спасение кого-то от опасности и т.п.), во-первых, является только смягчающим вину обстоятельством (а не добродетелью, как представляется иезуитам всех мастей), а во-вторых, это наглядно демонстрирует, что мирское здесь ставится выше духовного (заповеди). Именно о таких церковниках говорит Писание: «вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого» (Мк 7:8).

Таким образом, богословские превратности оригенизма не проходят и не могут проходить бесследно для сознания церковного человека. Двусмысленность оригенической доктрины, ее многочисленные противоречия Писанию в результате смешения истин слова Божьего и языческой «мудрости», со временем делают всякую неопределенность легитимной в данной системе координат, незаметно превращая лукавство в норму мышления. Поэтому пагубные последствия рецепции идей Оригена простираются на многие аспекты церковной жизни. В частности, именно оригенизм является основной причиной эпидемии бесовской прелести в монашеской среде 4-5 вв., примерами которой изобилуют патерики. Тот же вирус «благочестивой уловки» наилучшим образом объясняет те литературные гиперболы, которыми перенасыщены жития святых, написанные в тот же период наибольшего влияния оригенизма на церковное сознание. «Красиво» приврать в жизнеописании угодника Божьего для писавших их церковных оригенистов не считалось зазорным по тому же самому принципу «цель оправдывает средства». Объективно это делало многие произведения этого жанра беллетристикой «по мотивам Евангелия», рассчитанной на невзыскательного массового читателя. Потому что и сами их сочинители, нахватавшись античного идеализма в овечьей шкуре в книгах Оригена, отравившись им, словно растворенным в церковной снеди и питии ядом, уже искренно верили в свои безудержные фантазии. «И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи» (2Фес 2:11).

Поэтому если кто-то скажет нам, что сами святитель Иоанн Златоуст и преп. Иоанн Кассиан благословляли своевременно пользоваться хитростью Христа ради, мы ответим на это: поэтому мы всегда больше любили блаженного Августина.

Александр Буздалов